НА "КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ" ПРОДАЕТСЯ БУКВА "Ы"

С главным редактором  Издательского дома "Красная площадь" поэтом и прозаиком Александром Лавриным беседует писательница Рада Полищук.

Р.П. Признаться, я немного огорчилась, узнав, что ты в издательском доме "Красная площадь" всего-навсего главный редактор. Нет,  конечно, это тоже звучит гордо. Но хотелось — совсем убийственно: поэт,  прозаик и владелец собственного издательства. Знай, мол, наших! Мечтал ли ты об этом или, быть может, мечтаешь?

А.Л. Я по натуре не бизнесмен. Делать книгу мне интересно, делать деньги - нет. Наверно,  можно куда больше заработать, торгуя, например, недвижимостью, но это не для меня. А вот сотворить книгу - от замысла до запаха типографской краски, исходящей от сигнального экземпляра, - здесь я могу реализоваться на все 100 процентов. Да ведь ты и сама выпускаешь альманах "Перекресток", так что ты меня меня понимаешь.

Р.П. А почему "Красная площадь"?  Не просто название - символ. Символ чего?

А.Л. Истории отечества - и только. Пора очищать исторические названия от иделогической накипи. Для меня "Красная площадь" - это и стрелецкие бунты, и боярыня Морозова, и коронование русских царей, и восстание юнкеров в 18-м году, а не только периодические "постоялки" на мавзолее группы престарелых управленцев.

Р.П. Только что "Красная площадь" выпустила "Азбуку в стихах и картинках" - подарочную книгу для московских первоклассников. Откуда вообще эта идея - "Азбука", да еще и благотворительная?

А.Л. Идея возникла в мае этого года, когда стало ясно, что правительство не выделило достаточно средств на издание федеральных учебников. Впрочем, наше издание - это не обычное школьное пособие: "Азбука" сочетает в себе элементы традиционного учебника и веселое игровое начало, призванное ввести детей в мир русского алфавита без излишней назидательности. Мы хотели уйти от линялых "Азбук" нашего детства, с картинками, взятыми напрокат еще из 30-х годов, - дебильные девочки с розовыми лицами, кормящие гусей, и так далее... Нам хотелось сделать яркую, красочную книгу, которая была бы праздником для маленьких читателей. Чтобы у детей было желание рассматривать "Азбуку" еще и еще раз. И пока мы сочиняли и рисовали "Азбуку", мы сами в нее влюблялись.

Р.П. А как удалось заманить столько солидных спонсоров,  что послужило приманкой?

А.Л. Я не думаю, что здесь уместно слово "приманка". Вот, смотрите, кто участвовал в проекте: страховое общество РОСНО, банки "Империал", Глория-банк,"Уникомбанк", МАПО-банк, акционерные общества ЛогоВАЗ, "Пурнефтегаз", нефтяная компания "Лукойл", чайная компания "МАЙ", еженедельник "Аргументы и факты", - не правда ли, не самые последние фирмы России! Тот же "Империал" настолько известен своими историческими клипами, что в особой рекламе-то и не нуждается. Так что их участие в проекте - дело скорее душевного порыва, чем голого расчета. И это драгоценно. Однако и здесь всё не так просто. Как бы ни были богаты банки и компании, лишних денег нет ни у кого. К тому же, к ним постоянно поступают новые и новые благотворительные проекты. Значит, нужно убедить потенциальных спонсоров, что твой проект сейчас важнее других. И главный здесь аргумент - собственная вера. Если ты влюблен в свой проект, если энергия твоей убежденности велика, - тебе поверят и помогут. Вот и весь "секрет" общения со спонсорами. Кстати говоря, по ходу знакомства с участниками проекта "Азбука" я узнал много приятных вещей - например о том, что "Лукойл" шефствует над Симфоническим оркестром радио и телевидения, что "Уникомбанк" оплачивает учебники по экономике для старших классов, что банк "Империал" помогает детским больницам, что движение "Союз реалистов" дарит детям книги, спонсирует проведение общественных мероприятий в Москве и провинции.
И еще одно приятное открытие - люди. В "Лукойле" благотворительность курирует Эмилия Телятникова, кандидат философских наук, переводчица многих работ Фромма, блестящий знаток европейской философии. В "Глория-банке" Центром по общественным связям руководит Светлана Орехова, экономист по образованию,  обладающая великолепным дизайнерским мышлением. В "ЛогоВАЗЕ" с нами сотрудничал Павел Вайнштейн - одаренный "технарь" и одновременно тонкий филолог. Александр Егошин из компании "Май" предстал энциклопедистом и поэтом чайного дела, - ему бы оды слагать, а не составлять контракты. Сотрудница "Империала" Светлана Матвеева оказалась большим книголюбом и ценителем живописи. То, что в деловых структурах работают такие люди, опровергает расхожие представления о "новых русских".
   
Р.П. Спонсор, благотворитель - он как спаситель должен появиться в творческой среде в поисках  своего подопечного. Их встреча всегда будет случайна или здесь возможна какая-то закономерность?  Можно ли представить себе нечто вроде брачной конторы для поиска идеальной пары "художник - меценат".

А.Л. В Москве сейчас создается подобная структура - центр "Меценат". Он будет заниматься поиском средств для интересных благотворительных проектов, сводить художника и спонсора лицом к лицу.

Р.П. Занявшись издательской деятельностью, ты предал свою Музу? Или тебе удалось вступить с ней в сговор, и она не покинула тебя? Если не секрет, что ты пообещал ей?
   
А.Л. Как ни странно, я еще нахожу время для творчества. Сам удивляюсь этому, поскольку прихожу с работы часов в 8-9 вечера, потом еще пару часов доделываю то, что не успел сделать на работе. И все же за это лето в соавторстве с Виктором Коркия пьесу сочинил "Великий обольститель, или Последняя ночь Казановы", написал с десяток статей для разных журналов. И, конечно, продолжаю писать свою вечно растущую "Энциклопедию смерти". На днях вот лечу в Вену - для участия в международном конгрессе, посвященном теме "Смерть в культурах народов мира".

Р.П. Стихи растут из сора, - утверждала Анна Ахматова. А "Энциклопедия смерти" - из метафизики? Или из элементарного желания потрафить конъюнктуре?

А.Л. Не думаю, что это напрямую связано с конъюнктурой. В трудные, кризисные моменты художественная литература всегда отступает как бы немножко в сторону, а иногда и не "немножко". Вероятно, такое произошло и со мной: мне трудно стало писать художественную прозу, она перестала давать ответы на вопросы, которые мучали меня. Примерно в это время я вернулся к своей давней идее - собрать в одной книге последние, т.е. предсмертные, стихи поэтов. А потом подумал: интересно было бы собрать и последние слова умирающих людей... Что чувствовал человек в последний момент, какое прозрение, озарение было ему дано?.. Начал собирать материал на эту тему и понял, что он будет непонятен вне контекста ситуации. Важны не только слова, но и обстоятельства, в которых они были произнесены! Так за ниточку потянулся клубок. В конце концов, я стал собирать все, что так или иначе относится к теме смерти. Вот так родилась "Энциклопедия смерти".

Р.П. "Котельный"  период в истории нашей литературы вроде бы ушел в прошлое, но неисправимые упрямцы-графоманы, едва сводя концы с концами, по-прежнему работают сторожами и кочегарами и, переполненные восторгом и благоговением, строчат стихи, поэмы, повести, открывая мир заново — для себя ли, для гипотетического читателя. Может, именно они, графоманы, спасут литературу, а не литераторы, которые подались в бизнес?

А.Л. И да, и нет. Антиконъюнктурность - вещь замечательная. Но полная оторванность от культуры, уход в себя губительны. Есть некое общее знаковое поле, язык, на котором мы говорим, язык в широком смысле слова. Он включает в себя и вербальную культуру, и жестовую, и музыкальную, и пластическую, и визуальную... Можно,  конечно, изобретать совершенно новый язык, но если в нем не будет хотя бы минимальных точек опоры на уже существующую семантику, - вас никто не поймет. Поэтому, если молодой писатель или живописец полностью отрицает путь, который прошла до него цивилизация, он рискует оказаться на положении марсианина или амёбы. Нельзя писать так, будто до тебя не было Гомера и Шекспира, Толстого и Фаулза, Пушкина и Хлебникова, а если говорить о наших временах, - Виктора Коркия и Алексея Парщикова, Владимира Маканина и Татьяны Толстой. Ходасевич в знаменитой речи "Колеблемый треножник" (1921 год) предсказал, что Пушкин - это имя, которым люди будут перекликаться в наступающей мгле. Так оно и случилось. Всегда должна быть некая точка отсчета,  общая путеводная звезда. А уж глядя на нее, можно прокладывать свою дорогу. Иначе в полном мраке можно свернуть себе шею.
Сидеть по котельным и сочинять в стол - путь и плодотвореный, и неплодотвореный одновременно. Для того, чтобы отрицать, нужно знать то, что ты отрицаешь. Ребята, которые сидели по котельным в 70-х годах, знали индийскую философию и античную историю, отличали барокко от рококо, а Пауля Клее от немецких экспрессионистов. Они могли всё это отрицать, но отрицание исходило от знания. К сожалению, нынешние молодые зачастую отрицают всё  - и то, о чем они знают лишь понаслышке, и то, о чем они вообще не подозревают.

Р.П. Может, среди нынешнего поколения литераторов просто-напросто нет гениев? Ведь не каждое поколение может этим похвастать. По крайней мере большинство ненавидимых нынешними молодыми "шестидесятников", несмотря на надуманные или же истинные трудности, выпавшие на их долю, к сорока годам были уже в зените славы.

А.Л. Насчет гениев - не знаю. Но в последние годы и в самом деле нет литературных сенсаций, нет новых имен, вокруг которых шли бы яростные споры приверженцев и ниспровергателей. И виновата в этом отнюдь не "рыночная экономика". Трибуны для гениев остались — журналы "Знамя", "Новый мир", "Юность", "Смена", "Октябрь", в провинции - "Волга", "Урал",  а также альманахи и сборники. В некоторых регионах деньги на издания некоммерческих книг дают местные власти - я видел сборник пьес Николая Коляды, выпущенный на муниципальные средства. Кстати говоря, нынче не так дорого стоит издать книгу небольшим тиражом - порядка нескольких тысяч экземпляров. Но сейчас такое время, что искусство перестало волновать общество. Раньше выходил, скажем, "Альтист Данилов" в "Новом мире" - и им зачитывалась вся просвещенная публика. Или "Юность" печатала роман Тоболяка "История одной любви" - и потом три месяца в редакцию мешками носили читательские отклики. Вот что такое была для России - верней, для СССР - литература.

Р.П. А может,  так изменился читатель: какие там письма, какие звонки - жить не на что. Или, наоборот, денег так много, что не до чтения - голова забита мыслями, как сохранить эти деньги.

А.Л. Да уж, конечно, читатели нынче пишут в сотни, в тысячи раз меньше, чем прежде. Однако общественный резонанс создают не только читатели, но и литературные критики. Раньше их мнение было весомым, к нему прислушивались, на критиков в значительной мере ориентировались журналы и издательства. На Западе критик - лицо уважаемое, потому что он волей-неволей включен в книготорговый бизнес. Западный издатель стремится, чтобы на выхдящую у него книгу появились отклики (пусть даже и не слишком благожелательные); от этого в значительной степени зависит успех книги. У нас этого нет - торговый успех книги практически не зависит от того, заметит или не заметит книгу пресса. Увы, у нас даже просвещенный читатель, за редким исключением, перестал читать рецензии. И после этого мы жалуемся, что экспансия западной видеокультуры превращает нас в страну третьего мира. Да мы сами себя превращаем в третий мир! Мы перестали нуждаться в культуре как в воздухе, в литературе - как в учителе жизни. Отсюда многие наши беды.

Р.П. Душа поэта такая нежная, ранимая, ее бронежилетом не защитишь. А изломанность судьбы как бы изначальная трагичность, а порою и обреченность поэта в России давно уже стали нормой. Можно ли не впасть в зависимоть от внешних обстоятельств, сохранить себя, свою интонацию, не поддаваясь ни общей истерии, ни общему пафосу? Тебе это удается?

А.Л. Вероятно,  сохранить себя можно. Другое дело, что многие художники, которым удавалось сохранить свою интонацию в советские времена, сейчас замолчали. Поэзия лирическая, камерная отошла в сторону, уступив место чему-то более злободневному,  публицистическому. Может быть, причиною то, что разрушилась некая аура поэтичности, столетиями окутывавшая Россию, исчез тот блоковский "цветной туман", который не удалось рассеять даже большевикам. Уничтожена знаковая система, единая для сотен миллионов людей. Это касается, разумеется, не только поэзии, но и всех сфер жизни. Раньше мы говорили: "Павлик Морозов" или "Савва Морозов", и у человека мгновенно  возникал соответствующий круг ассоциаций. Такой "знаковый набор" был везде - в истории, в культуре, в философии, в естествознании, даже в сельском хозяйстве! Нынче же язык распался на множество арго-языков новых социальных слоев России. У банкиров одна "знаковая система", у ампиловцев - другая, у бабушек, продающих в переходе хлеб и сигареты, третья, у журналистов - четвертая. И так далее. Общее только то, что все ругают правительство. И уже невозможно совместить в одном знаковом поле "консалтинг", "взвейтесь кострами, синие ночи", "забить стрелку" и "мы все из одного карраса".   Мы строили вавилонскую башню коммунизма, и Господь покарал нас за это - мы стали говорить на разных языках. Не знаю, можно ли это исправить, восстановить соборность России, воссоздать общий язык, чтобы мы понимали друг друга.

Р.П. Неспешно и несуетно писать, творить и жить - это ли не благо для человека? Не пытаться обогнать или обмануть время, не бороться за существование, а просто быть. Это недостижимо всегда или только в нашей системе координат?

А.Л. Это скорее зависит не от общества, не от социальной обстановки, а определено природой или Богом: мы изначально поставлены в условия, когда нам нужно есть и пить,  иметь крышу над головой от холода и зноя. Значит, мы неизбежно должны работать, причем постоянно. Эта пресловутая борьба за существование неизбежно отнимает силы, которые можно было бы направить на творчество, на создание "бессмертных шедевров". Быть рантье - извечная мечта не только обывателей, но и художников. Однако  художников-рантье в истории можно сосчитать по пальцам. Тургенев, Толстой - жили, в основном, на ренту, а вот Пушкин - лишь отчасти. Пушкин весьма страдал от безденежья, хотя его безденежье нашему не чета. Ходасевич - всю жизнь в долгах, в нищете, и то же самое - Цветаева, Ахматова, Мандельштам... Все они вынуждены были как-то крутиться, зарабатывать литературной поденщиной...  Наверно,  быть вне суеты житейской не удалось ни одному художнику: тревожит не одно, так другое. Обеспеченный Толстой пахал землю, устраивал школу для крестьянских детей, писал укорительные письма русским царям, выступал против столыпинских военно-полевых судов... Быть в этом мире "чистым" наблюдателем заманчиво, но неосуществимо.

Р.П. Представь себе - ты получил огромное наследство или пожизненный грант. Так ли это плохо?

А.Л. Излюбленный сюжет и голубая мечта Федора Михайловича, который в конце жизни получил-таки крохотное наследство и отчаянно судился за него с родственниками. Нет, наследство это вовсе не плохо. Но возникает вопрос: что делать с деньгами?  Свободный от необходимости зарабатывать, я могу попутешествовать по всему миру, сочинить пяток романов и пьес, а потом неизбежно заскучаю. Захочется вложить деньги в дело - скажем, в издательское, а это - снова суета сует.

Р.П. Но ведь это - твоя суета, потому что и дело - твое. Это совсем не то, что суета извне, которая отрывает тебя от себя, от любимого дела. Все-таки подметать улицы тебе не хотелось бы?

А.Л. Нет, разумеется, - это была бы вынужденная, крайняя мера с элементом насилия над собой. Хотя мне приходилось в "застойные" годы обивать двери, чинить замки, работать вахтером, кладовщиком и так далее. Не могу сказать, что это был лучший период в моей жизни. Не худший, но и не лучший.

Р.П. Не кажется ли тебе, что ситуация в нашей стране тупиковая, и победная мелодия не зазвучит, как бы музыканты ни пересаживались?  Или тебе хочется активно включиться в переустройство общества?

А.Л. Скажу банальность: мы живем в трудное время, время страшное и дикое - постоянные пертурбации, путчи, инфляция, колоссальный рост убийств и насилия, законы, меняющиеся по десять раз на дню... Можно ли в таких условиях верить в скорое переустройство общества? Наверно, одни лишь россияне способны веками терпеть своих бездарных правителей, безнадежно разводя руками: "мол, ничего не поделаешь". И только если совсем опостылит - запевать песни типа: "Смело мы в бой пойдем..."

Р.П. Ты имеешь в виду  какую-то неизбежную алогичность бытия здесь, в России?  Это похоже на мистику.

А.Л. И тем не менее, именно так: алогичность бытия. Я не знаю, мистика это или проклятие, но жизнь нашего отечества похожа на движение гигантского маятника. В какой-то момент мы кидаемся всё перестраивать, догонять "цивилизованный" мир и, чуть было не преспев в этом, вдруг бросаем все дела и десятилетями лежим на печи, разглядывая трещины на потолке, или хлещем водку и валяемся по канавам. Пропади, мол, всё пропадом. И ведь пропадает! Заметь еще, что понятия "русский", "русское" на территории России определяется не генами, а этнокультурной традицией, вбирающей себя любые национальности, "заряжающей" их русской ментальностью. Так сильное магнитное поле наделяет попавшие в него кусочки металла свойствами магнита. И какие-нибудь поволжские немцы по психологии своей абсолютно такие же русаки, как мой дед Харитон Курносов, смоленский уроженец.

Р.П. 1991 год. Перелом в стране. Революция в Союзе писателей, так называемые "молодые литераторы" оказались на баррикадах, в самой буче борьбы за справедливое и разумное устройство писательского содружества. Тебя занесло туда взрывной волной или это был осознанный шаг?

А.Л. Я как всякий нормальный идеалист искренне верил, что можно что-то сделать в том интеллектуальном колхозе, который именовался Союзом писателей СССР. Иллюзии о том, что СП способен перестроится, исчезли довольно быстро. Некоторое время я побыл членом правления нового,  реорганизованного Союза российских писателей. Мне и моим друзьям казалось, что мы сможем создать систему, которая гарантирует каждому писателю социальную защиту и организационную поддержку творческих идей и проектов. Увы, помешало нам отсутствие опыта, но еще больше - аппаратные игры, которые затеяли наши старшие коллеги по писательскому цеху. Мощное сопротивление, которое встретили мы с их стороны, меня просто потрясло. И ладно бы это были наши идейные противники, а то ведь нам противостояли самые либеральные либералы, самые демократичные демократы из числа пишущих.
Постепенно я понял, что смысл существования любого Союза писателей замыкается на самовыживании управленческого аппарата. Новые идеи и проекты отвергались с порога, а те, которые мы могли отстоять, благополучно топились позднее. И тогда я ушел. (Замечу, что работал я в Союзе писателей на общественных началах).
Ну, а наши либеральные аппаратчики за прошедшие четыре года так и не научились зарабатывать деньги. Недавно они обратились с просьбой к правительству вернуть им деньги Союза писателей Москвы, пропавшие из-за банкротства ненадежного банка. Старая привычка - решать экономические проблемы волевым решением. Нет, господа, тот, кто распоряжается деньгами, должен сам нести ответственность за их судьбу. Если тебе доверили общественные деньги, будь добр — сохрани их и приумножь. А не способен - подавай в отставку.
Впрочем, теперь уже ясно, что накапливать средства - не писательское занятие. Здесь нужны талант финансиста, инвестиционное чутье, умение просчитывать тысячи вариантов, выбивать долги и так далее. А в общем, ситуация в Союзе писателей такая же, как во всей стране. Помните, какой энтузиазм был в начале перестройки, какие надежды грели нас! А вышло всё не так. Но нашей вины в этом нет. Мы искренне верили, что делаем доброе дело и не думали, что в итоге нашим энтузиазмом воспользуются циники и подлецы, мздоимцы и казнокрады. Хотя, конечно, существует универсальный закон: в любом водовороте наверх выносит пену.

Р.П. Лично у меня от этой борьбы осталось лишь разочарование - и отдельными личностями и, как результат этого, — окончательная девальвация и без того уже не бесспорного тезиса о том, что наша интеллигенция - это ум, честь и совесть... Да, пожалуй, еще и сожаление о растраченном впустую времени. Тебе удалось побыть одним из руководителей писательского союза. Может, осталось сожаление от того, что недолго?

А.Л. Нет, не осталось. Во-первых, избрали меня, можно сказать, против воли. Ну, а главное - бороться одновременно и с идейными противниками, и с идейными союзниками - это не моя стихия.

Р.П. Скажи, ты лидер или человек толпы?

А.Л.  Ни то, ни другое. Я позову людей на штурм Бастилии, и не буду бежать в толпе на этот штурм. Я, скорее, наблюдатель, "природы праздный соглядатай", как сказал бы поэт. 

Р.П. Не стыдно ли тебе перед дочкой за несостоятельность выбранной профессии?  Что для нее - поэт? Может, ей хочется, что отец у нее был "новым русским"?

А.Л. Нет, Настасья у меня нормальная девчонка. Она не делает разницы между поэтами и новыми русскими. Она ценит в человеке не внешний успех, а  душу, доброту, личность. Наверно, она понимает, что богатство в России - вещь ненадежная. Сегодня ты банкир, а завтра тебя сажают в тюрьму или убивают. Или подставляют партнеры - и вот ты снова гол как сокол. Да и, в конце концов, можно быть гениальным бизнесменом и бездарным поэтом. Человек, человеческие качества - вот что важнее всего! Настасья у меня человек одаренный - танцует с эстрадными группами, занимается журналистикой. Но она себя еще не нашла, поскольку в 17 лет хочется попробовать всё.

Р.П. Хорошо. Допустим, с дочкой тебе повезло. А ее сверстники кем мечтают стать - поэтами или бизнесменами?

А.Л. Многие - юристами и финансистами, это модно и престижно. Многие - "крутыми" ездоками на джипах "чероки" с наганом в руке и долларом в башке. Однако многие юноши с горящими глазами идут на истфаки и в театральные училища, хотя рядовой учитель и актер получают намного меньше дворника.

Р.П. А писатели вообще ничего не получают. И это проблема трагическая - проблема и конкретного человека, и культуры в целом, потому что если человек ничего не зарабатывает, он вскоре просто перестает существовать физически. Разве это не трагедия для общества?

А.Л. Еще какая! Нас, конечно, могут обвинить в пристрастности - ведь мы говорим о собственной профессии. Не все из нас могут устроиться работать по специальности. Но неужели должна повториться ситуация, когда Андрей Платонов, которого не печатали по идеологическим соображениям, вынужден был работать дворником?! Это все равно что заставить Моцарта для заработка колоть дрова, Бетховена - красить заборы, а Пушкина - паять утюги. А ведь к этому все и идет. Сегодня худо-бедно существовуют на свой гонорары только сочинители детективов, да и то не все. Рыночная конъюнктура - вещь жестокая. Незаметно для себя мы воспитали ужасного читателя - поглотителя суррогатов. И чем больше он их поглощает, тем меньше шансов, что ему потребуется серьезная литература. Высокая культура превратилась в падчерицу, в Золушку. Но своего принца, боюсь, мы не дождемся.

Р.П. Идеологическая конъюнктура — рыночная конъюнктура: какое из этих двух зол ты предпочел бы, будь у тебя возможность выбора?

А.Л. Это все равно, что спросить приговоренного к смерти, что он предпочитает: пулю или виселицу?  Хотя лично мне в "идеологические" времена вообще ничего не "светило". Разве при социализме можно было издать целую книгу о смерти, когда одно только слово "смерть" редакторы (не говоря уже о цензорах!) беспощадно выбрасывали из стихов! До перестройки у меня не вышло ни одной книги, - я не вписывался в советскую модальность. Но я не держу зла на ту эпоху. Скажем честно: для культуры советский период был отнюдь не бесплоден. Десятки, сотни великолепных художников проросли чудесными дичками на квадратно-гнездовом поле советского искусства. Система идеологических табу, как ни странно, в чем-то культуре и помогала. Во-первых, общая императивная направленность была все-таки в сторону добра - например, советская литература пропагандировала классические библейские заповеди добротолюбия. Во-вторых, государство, хотя и морщась, но финансировало талантливые книги, не укладывавшиеся в прокрустово ложе идеологии - прозу Искандера и Трифонова, Битова и Маканина, поэзию Тарковского и Ахмадулиной, Чухонцева и Липкина... Другое дело, что печатались далеко не все их вещи.
Но сейчас, в рыночные времена, в России туго всем - и прозе и стихам, и их создателям. А ведь без писателей и общество не может развиваться нормально. Именно художник - в числе тех праведников, без которых не стоит село. В трагические минуты бытия он напоминает нам о красоте и гармонии мира, отвращает нас от звериного лика в сторону человечности, помогает полюбить эту жизнь даже в ее крайнем трагизме. Сейчас как раз такая ситуация, когда лирическая нежность, воспевание красоты бытия может спасти нас от окончательного падения в пропасть всеобщего отчуждения. Кажется, что это вещи невзаимосвязанные, но я уверен - если число художников на Руси уменьшится до критического предела, завтра мирный обыватель поголовно пойдет в рэкетиры или под знаменами вождей-психопатов начнет убивать и грабить во имя "светлого завтра". Если видеокультура отучит людей читать серьезные книги, они разучатся и думать. Вот почему сегодня крайне необходима государственная, спонсорская, мецентская поддержка для спасения некоммерческой литературы. Иначе русский писатель вымрет как вид. Что и происходит на наших глазах.

Р.П. Сколько уже было в нашей литературе "потерянных", "исчезнувших" поколений. Но мне кажется, что нынешние 30-40-летние  литераторы, как никто другой, подходят под это, не слишком веселое, определение. Ведь пик их творческой энергии совпал со временем, которому не нужна литература. По крайней мере большинство нелюбимых этим поколением "шестидесятников", несмотря на надуманные или же истинные трудности, выпавшие на их долю, к сорока годам были уже в зените славы. А что нынешние гении - снова ушли в подполье, потому что не знают, что сказать? идут на поводу у рынка? или вовсе отреклись от литературы?

А.Л. Увы, многие из моих знакомых писателей (отнюдь не бездари!) покинули литературу. Один подался в риэлтеры, другой продает по вагонам текущую прессу, третий возглавляет полумифический благотворительный фонд, четвертый организовал торговлю пирожками, пятый строчит романы-слепки с зарубежных телесериалов... Возможно, это лучше, чем жить на случайшие заработки и вариться в собственном "творческом соку". И все-таки жалко. Их ненаписанные произведения - как неродившиеся дети. Слава Богу, что не все в нашем поколении отреклись от творчества. Немало тех, кто продолжает писать - пусть даже в стол, как и в застойные времена. Наверно, сейчас нам нужно набраться терпения. Ведь неизвестно, что, когда и где аукнется. Андрея Платонова замалчивали десятилетиями, потом он обрушился на читателя как лавина. Теперь он снова ушел на задний план, но, я уверен, придет время - и он опять окажется жизненно необходим России. Но Платонов - звезда первой величины. А сколько у нас и в прошлом веке, и в нынешнем чудных, однако напрочь забытых писателей! Наверно, имеет смысл создать федеральный проект по изданию их произведений.

Р.П. И тогда кто-нибудь когда-нибудь откроет и нас...

А.Л. ...предварительно "закрыв". Что ж, может быть, откроют и нас, если в том, что мы делаем, есть крупицы необходимого людям художественного и духовного опыта.

Беседовала Рада Полищук